Tags: Пушкин

emil

ДРУГ И ВРАГ

Из дневника Александра Никитенко, историка литературы:
«Авр. С. Норов рассказал мне следующий анекдот о Пушкине. Норов встретился с ним за год или за полтора до его женитьбы. Пушкин очень любезно с ним поздоровался и обнял его. При этом был приятель Пушкина Туманский. Он сказал поэту: "Знаешь ли, Александр Сергеевич, кого ты обнимаешь? Ведь это твой противник. В бытность свою в Одессе он при мне сжёг твою рукописную поэму". Дело в том, что Туманский дал Норову прочесть в рукописи известную непристойную поэму Пушкина. В комнате тогда топился камин, и Норов, по прочтении пьесы, тут же бросил ее в огонь. "Нет, – сказал Пушкин, – я этого не знал, а узнав теперь, вижу, что Авраам Сергеич не противник мне, а друг, а вот ты, восхищавшийся такою гадостью, настоящий мой враг"».
Упомянутый Василий Иванович Туманский был поэтом во времена Пушкина очень популярным (это намёк на то, что прижизненная популярность часто кончается после смерти его автора; впрочем, и сам Пушкин говорил: «стихи не есть еще поэзия»), и вовсе не врагом: он восхищался Пушкиным, благодаря Туманскому Пушкин стал автором «Полярной звезды».
И всё же одно стихотворение Туманского (правда, в сильно переработанном виде) я сейчас вспомню; оно посвящено Александре Осиповне Смирновой-Россет (которая вдохновляла на стихи и Пушкина, и Лермонтова, и Жуковского, и Вяземского и других поэтов); первоначальную музыкальную обработку мелодии сделал Фёдор Садовский, сочинявший на рубеже XIX – XX веков. Один из исполнительских вариантов – пластинка с голосом ленинградской певицы Кэто Джапаридзе, за роялем - Михаил Брусиловский, 1938.

emil

СТРАННЫЙ ЮНОША

К журналистам у меня стойкое недоверие; есть личный давний опыт. Открываю я местную газету и читаю отзыв на телепередачу, вышедшую к 200-летию Пушкина: «Какой-то странный молодой человек заявил, что романсов на стихи Пушкина мало - потому что композиторы якобы сознавали свою ответственность перед пушкинским словом и не решались писать музыку, которая будет неизмеримо ниже уровня стихов великого поэта. Да на стихи Пушкина – сотни романсов! Чайковский! Рахманинов! Римский-Корсаков! Бородин...» И так далее.
Тем молодым человеком был я Да, я сказанул такое.Но при этом подчеркнул, что имею в виду профессиональных эстрадных композиторов, а не классиков! А журналист этого то ли не услышал, то ли проявил свою эрудицию для красного слова, будто это он музыковед, а не я. И немолодой ведь: с большим стажем работы, старой формации человек, образованный...
В той передаче мне отвели роль рассказчика (я делился впечатлениями о забытых и подчас труднодоступных пушкинских уголках России: усадебных гнёздах друзей и знакомых поэта, где он бывал). «Мою» часть той передачи 1999 года снимали у меня дома, я сидел у пианино, на котором под конец изобразил романс юного и самонадеянного Оскара строка «Я вас любил». На пластинку этот детский опус записан не был.
Одно из эстрадных музыкальных произведений на стихи Пушкина - «Зимняя дорога», музыку написал пианист и композитор-любитель Александр Шусер, поёт Марина Черкасова; оба работали в цыганском театре «Ромэн». 1939 год.
https://www.youtube.com/watch?v=SO3UjSiNBn8&feature=youtu.be&fbclid=IwAR2eilnqclkTAm5zfsVEKFhuwrL2wTMDyummgcl32Mk2rA0MM_xzWCJan7U
emil

БЕЗУМИЕ

Очень актуальные цитаты из книги Якова Гордина «Гибель Пушкина. 1831-1836» прислала Лариса Миллер. В них – о ситуации с карантинными мерами во время холеры в Петербурге в июне 1831 года (дневник молодого литератора Никитенко):
19 июня. «Наконец холера со всеми своими ужасами явилась и в Петербург. Повсюду берутся строгие меры предосторожности. Город в тоске. Почти все сообщения прерваны. Люди выходят из домов только по крайней необходимости или по должности».
20 июня. «В городе недовольны распоряжениями правительства… Лазареты устроены так, что они составляют переходное место из дома в могилу… Присмотр за больными нерадивый. Естественно, что бедные люди считают себя погибшими, лишь только заходит речь о помещении их в больницу. Между тем туда забирают без разбора больных холерою и не холерою, и иногда просто пьяных из черни, кладут их вместе. Больные обыкновенными болезнями заражаются от холерных и умирают наравне с ними. Полиция наша, и всегда отличающаяся дерзостью и вымогательствами, вместо усердия и деятельности в эту плачевную эпоху только усугубила свои пороки. Нет никого, кто одушевил бы народ и возбудил в нем доверие к правительству. От этого в разных частях города уже начинаются волнения. Народ ропщет и, по обыкновению, верит разным нелепым слухам, как, например, будто доктора отравляют больных, будто вовсе нет холеры, но ее выдумали злонамеренные люди для своих целей и т.п. Кричат против немцев лекарей и поляков, грозят их перебить».
А заодно прислала и ссылку:
https://newizv.ru/news/city/03-05-2020/vopros-dnya-pochemu-pensioneram-nelzya-gulyat-v-parkah?fbclid=IwAR1eAxrzvSwLR0xeCohW-_bgqDmf_9FEvq7qNFk3s3ia4lNplS-9muDO-cs
emil

ХУЖЕ ХОЛЕРЫ

Из письма Пушкина к Петру Плетнёву (от 22 июля 1831 года) – по поводу карантина:
«Опять хандришь. Эй, смотри: хандра хуже холеры, одна убивает только тело, другая убивает душу. Дельвиг умер, Молчанов умер; погоди, умрёт и Жуковский, умрём и мы.
Но жизнь всё ещё богата; мы встретим ещё новых знакомцев, новые созреют нам друзья, дочь у тебя будет расти, вырастет невестой, мы будем старые хрычи, жёны наши – старые хрычовки, а детки будут славные, молодые, весёлые ребята; а мальчики станут повесничать, а девчонки сентиментальничать; а нам то и любо.
Вздор, душа моя; не хандри – холера на днях пройдёт, были бы мы живы, будем когда-нибудь и веселы».
emil

ИНЫЕ ВРЕМЕНА

И ещё несколько слов из письма директора музея-заповедника в Большом Болдине Геннадия Золотухина (от 25 июля 2001 года).
«А теперь о болдинских новостях. В марте сего года я сдал свой руководящий пост новому директору Жулину Юрию Александровичу, работавшему до этого в течение нескольких лет заместителем главы районной администрации; ведал здравоохранением, культурой и пушкинским музеем. Осенью прошлого года я решил уйти с директорства. Дело не только в возрасте. Устал я. за все годы неимоверно. Пошёл уже пятый год, как я не был ни разу в отпуске. Ведь только конец 1998 г. и 2000 год в деятельности музея равны по физической, нравственно-технологической и интеллектуальной нагрузкам 10 годам жизни даже для 40-летнего здорового мужика. Внутренне я удовлетворён, что мне уже больше не придётся заниматься всеми финансово-хозяйственными, кадровыми, экскурсионными вопросами. Как только я пришёл работать в музей-заповедник в 1979 году, основной целью моих забот стало: создать в Б. Болдине историко-архитектурный литературно-мемориальный комплекс. И нужен на месте директора не опытный музейщик, с широким кругозором и масштабным мышлением, а умеющий зарабатывать деньги на "основной категории" посетителей – детях, на платных туалетах и т. д. Это не по мне. А самая большая для меня и музея беда – в начале сентября этого года Тамара Николаевна оставляет не только свой пост замдиректора по научной работе, но и навсегда покидает заповедник Болдино и уезжает под Вязьму Смоленской области, во дворец-музей А. С. Грибоедова "Хмелита", где она недавно была и о работе договорилась. В лице нашего музея это был, к сожалению, единственный профессионал высокого уровня с большой ответственностью. Как человек она удивительно скромна, доброжелательна, с большим чувством внутреннего достоинства и глубокой ранимости. Поэтому она никогда не терпела партийно-советского и нового «демократического» чиновничества. А ныне в музее-заповеднике сложилась такая обстановка в связи с приходом новой администрации, что она не могла смириться с такой утверждаемой ныне атмосферой».
emil

БОЛДИНСКИЙ ПРИЮТ

В год двухсотлетия Пушкина я побывал в его родовом имении (пребывание поэта в Болдине, как известно, имело великие последствия для русской литературы). С тех пор прошло – неужели? – двадцать лет!
Всё вижу как сейчас, и всё в высшей степени романтично, хоть стихами говори… Приехал я в Болдино из Нижнего Новгорода – и удивился: почему путеводители предупреждают, что гостя может охватить разочарование при виде неброского села и окружающих просторов? Я шёл по улице и получал удовольствие, которое испытываешь в большом, но всё-таки селе, добротном, извечно спокойном, неторопливом, отстранённом от больших дорог, с простодушными огородно-фруктовыми дворами... Ни один даже маленький город не даёт такого острого ощущения слияния с природой. Нашёл маленькую гостиницу; меня определили в прохладную комнатку.
В 9 часов, в преддверии сумерек, захотелось не откладывая сходить в заповедную рощу Лучинник – по преданию, любимое место прогулок Пушкина.
За прудами возникли низкий заборчик и ряд высоких тополей, там – пушкинская усадьба (это – назавтра). Я направился на дальнюю околицу.
За длинным прудом дорога ушла в простор полей и неба.
К какой чудной рощице я приблизился! Она сползала со склона пригорка, словно кем-то завитая, издалека маня как нечто экзотическое. Я сбежал в глубокий и широкий волнистый овражек, застеленный нежной зеленью, перемахнул через ручей и взобрался к роще – сплетению стелющихся дубов, ясеней и клёнов. Ни одной тропинки! С поляны, обсыпанной ромашками, только что съехали на телеге косцы. Чуть выше, на горке, грустили берёзы. Я взошёл к хорошо проезженной дороге; к золотистому разливу пшеницы – совсем рядом она соприкасалась с небом.
Спустился крутой тропкой на дощатую площадку к чистому роднику, отмеченному деревянным павильончиком. Из этого родника, конечно, пил Пушкин.
Сумерки быстро превращались в непроницаемую тьму. Село угадывалось в сиротливой полоске огоньков; когда я вернулся, оно уже засыпало.
Наутро, гуляя среди могучих ив, тополей, жёлтой акаций, берёзовых аллей, вишнёво-яблоневых посадок, я ловил себя на том, что старины тут особой и нет: о Пушкине поневоле забываешь. Больше говорили о нём виды на дальние волнистые поля, чем даже несколько тонких старых лип (по всему видно – безнадёжно больных), и чем даже пруды и белая дуга мостика с двумя сказочными елями по берегам. Построенная по инициативе директора усадьбы Геннадия Золотухина, деревянная часовенка на Буравушкиной горке, весёлая. по-северному чудная, была ещё слишком свежа и музейна, чтобы веять далёким прошлым.
«Пушкин – это не столько усадебный парк. сколько виды болдинских окрестностей», – сказал я вечером директору усадьбы Геннадию Ивановичу Золотухину, когда зашёл в администрацию музея познакомиться, – и он с жаром со мной согласился. Спросил, где я остановился, я ответил: в гостинице. «Зачем? Я тебя поселю в квартиру, в нашем музейном доме, живи на здоровье сколько угодно».
В 10 минутах от музея, на улице Восточной, стояли три или четыре типовых двухэтажных коттеджа. В одном из них, на втором этаже, жили Геннадий Иванович и Тамара Николаевна, автор книги о болдинском периоде жизни и творчества Пушкина (вышла огромным тиражом в 1990 году); моя квартирка была на первом – двухкомнатная, с зелёными обоями и кремовыми деревянными полами. (Помню, первое, что я сделал – сварил суп). Прожил я там неделю; виделись мы каждый день (поскольку заходил в музей рассказать о том, где был и что видел; мы там пили чай). Геннадий Иванович с Тамарой Николаевной даже расстроились. когда я зашёл в очередной раз с известием, что завтра утром покидаю Болдино…

emil

СИЛА ПОЭЗИИ

На кухне у меня до сих пор радио, старого образца; иногда включаю «Маяк».
И вот «попал» как-то на цикл передач: Иннокентий Смоктуновский читает «Евгения Онегина».
Вообще, я не люблю, когда стихи читают актёры (какого бы уровня дарования они ни были) – о дикторах я уж молчу. Все они читают не поэзию, а смысл, с продуманным выражением. Но сейчас решил, в виде исключения, потерпеть.
И поймал себя на том, что несмотря на актёрское чтение – у меня поднялось настроение, я стал себя лучше чувствовать: какая-то лёгкость, бодрость в теле появились… Настолько гармоническое влияние стихов оказалось совершенно независимым от какой-то водевильной актёрской интонации.
emil

САД ЕВПРАКСИИ ВРЕВСКОЙ

А для меня день рождения Пушкина был и каждый день – когда в сентябре на псковской земле я разыскивал следы заброшенных и зачастую труднодоступных усадебных гнёзд пушкинской поры. Каждой я посвящал очерк. Дело в том, что Святые Горы с окрестностями – далеко не единственные здесь пушкинские места. Например, верстах в 25-ти от Михайловского находилась усадьба Голубóво.
Деревня столь мала, что её нет и на топографической карте. Но обозначен Врёв, а Голубово от Врёва – всего в километре.
Часть пути от Пушкинских Гор можно проделать по каменистой дороге на машине, От деревни Вётче уже проезда нет: на Врёв ползёт кривая, сопровождаемая упрямой крапивой колея в ямках с дождевой водой, и всё это продолжается 9 километров! Луга да леса, болотца да речушки; стоит взять подъём, чтоб перевалить через холм, – открываются «подвижные картины» с пёстрыми покрывалами лугов; сойдёшь в низину – сгущается мелколиственный лес: помесь орешника, ольхи и берёз. И как реликты – огромные рябины с горящими гроздьями.
Через Врёв проходила дорога на Псков; в 1825 году Пушкин ею воспользовался, когда, узнав о бунте 14 декабря, отправился на другой день в столицу; правда, но доехал только до Врёва и вернулся.
Последующие путешествия по этой дороге связаны с посещением родовой усадьбы барона и баронессы Вревских, где поселилась в 1831 году подруга Пушкина Евпраксия Николаевна (та самая «Зизи, кристалл души моей», – V-я глава «Евгения Онегина»). Пушкин любил Евпраксию «как нежный брат», так говорила её мать, Полина Александровна Осипова-Вульф. Дружба, которая завязалась ещё в 1817 году в Тригорском, прошла через всю жизнь поэта.
«Моё глухое Михайловское наводит на меня тоску и бешенство», – писал в 1825 году Вяземскому Пушкин, уставший от затянувшейся ссылки. А в 30-е годы поэт возмечтал «плюнуть на свинский Петербург, да удрать в деревню, да зажить барином». В мае 1835-го ненадолго навестил Михайловское; три дня провёл в Голубове; общался с друзьями, пользовался библиотекой да, согласно преданию, вместе с хозяевами сажал в парке деревья и цветы, копал грядки, рыл пруд.
А осенью приехал в родную усадьбу уже на месяц; в Голубово наведывался часто; принимал у себя барона Вревского. Заглянул к своим друзьям и в апреле 1835 года, когда отвозил покойную мать на кладбище в Святогорский монастырь.
…Моё путешествие в Голубово выглядело авантюрой: я знал, что не осталось ни двухэтажного дома с колоннами, ни парка, – лишь заросшие пруды. Две ивы, посаженные Пушкиным и Евпраксией, склонённые к пруду, или старые яблони, уцелевшие от зимы 1940 года, – может, они помогут узнать это место?
Когда на склоне высокой горки выросли крестики кладбища, а в низине приоткрылся посёлочек, я понял: гора – древнее городище, крепость для защиты псковского княжества, а посёлок – соответственно, Врёв.
Гора поросла соснами, клёнами, осинами, дубами и сиренью, щитом выставив посёлку жёлтый обрыв. А с вершины открылось: перемахнувшая через холм роща, волны лесов и расстеленные перед ними поля. Голубово пристроилось на дальнем краю ближнего поля, по которому прогуливались серьёзные коровы и подозрительные барашки.
С косогора, где цепочкой пробежали старые липы, широко раскатывался луг – прямо к трём прудам, к одному из них клонились ель, осина, липа, берёза и «пушкинские» ивы; поляну у пруда украшал ромашковый цветник, поодаль раскинулась разлохмаченная сирень, и весь этот сад с напускной строгостью обхватывали чернеющие ели, создавая иллюзию сурового, непроходимого северного леса.

emil

ЗОВ БЕЗ НАДЕЖДЫ

Интересное наблюдение Бунина о стихотворении Пушкина «Заклинание». Галина Кузнецова, «Грасский дневник».
«Вечером И. А. читал мне стихи Пушкина. Читает он их так, как, пожалуй, сам Пушкин должен был читать: то важно, то совсем просто, то уныло… Но лучше всего у него вышло: "О, если правда, что в ночи…", которое он прочёл глухим, таинственным, однообразным тоном, нигде не повышая его. Я напомнила, что Метнер в музыке кончает вскриком, как бы уже зовом в присутствии призрака: "Сюда, сюда!" Он покачал головой: "Неправда. Этот зов, в сущности, беспомощен…"»
(28 февраля 1932 года).
Романс Николая Метнера, который упоминает Галина Кузнецова в своём «Грасском дневнике», у меня на пластинке поёт замечательный баритон, артист Ленинградского Малого оперного театра Сергей Шапошников; завершается романс призывными нотами: «Сюда, сюда!». Но записи этой в Сети я не вижу, поэтому просто приведу пушкинское стихотворение (и напомню, что значение арабского имена Леила, или Лейла, – сумерки, ночь).

О, если правда, что в ночи,
Когда покоятся живые,
И с неба лунные лучи
Скользят на камни гробовые,
О, если правда, что тогда
Пустеют тихие могилы, –
Я тень зову, я жду Леилы:
Ко мне, мой друг, сюда, сюда!

Явись, возлюбленная тень,
Как ты была перед разлукой,
Бледна, хладна, как зимний день,
Искажена последней мукой.
Приди, как дальная звезда,
Как лёгкой звук иль дуновенье,
Иль как ужасное виденье,
Мне всё равно, сюда! сюда!..

Зову тебя не для того,
Чтоб укорять людей, чья злоба
Убила друга моего,
Иль чтоб изведать тайны гроба,
Не для того, что иногда
Сомненьем мучусь... но, тоскуя,
Хочу сказать, что всё люблю я,
Что всё я твой: сюда, сюда!
emil

НЕ ОБНАДЁЖИЛ

Литературный критик, постоянный ведущий на ростовском радио передачи «Дон литературный» Елена Джичоева, оказывается, общается в письмах и по телефону с известным пушкинистом, доктором филологических наук Валентином Непомнящим. После просмотра его многосерийной авторской передачи, посвящённой роману в стихах «Евгений Онегин», восхищённая Елена Георгиевна позвонила Валентину Семёновичу:
– Если бы не такие люди, как вы, мы бы уже, как дикари, давно на деревьях сидели!
– Мы уже давно на них сидим, – с сожалением откликнулся Непомнящий…