Category: цветы

Category was added automatically. Read all entries about "цветы".

emil

ВСТРЕЧА С АЛЬБИЦИЕЙ

Это не парк, это уголок улицы Красной в Краснодаре – хотя она местами действительно напоминает парк. Идёшь по ней и думаешь в очередной раз: как же благодатен наш юг, и какие на юге яркие краски!
Я не сразу угадал в этом дереве, похожем на мимозу, альбицию ленкоранскую. Иногда это дерево называют ленкоранской (или шёлковой) акацией. Такое интересное название – альбиция – происходит от имени флорентийца Филиппо дель Альбицци, который завёз это дерево из Азии в Европу в XVIII веке.
Теплолюбивое субтропическое растение, альбиция выдерживает температуру до –15 мороза (если температура опускается ниже, то страдают молодые побеги, крона, и дерево может погибнуть – особенно если зима бесснежная).
Растёт оно, понятное дело, на крайнем юге России, на юге Украины, на Южном берегу Крыма (где даже размножается самосевом), в Средней Азии. Ну а также в Средиземноморье, на южных территориях США. Очень любят выращивать её в Китае
Встречается альбиция и в Ростове – например, на улице Пушкинской (напротив Дома кино); но куда этим деревцам с изогнутыми кустистыми стволами до Краснодара! Там – уже близость субтропиков, деревья эти чувствуют себя куда уверенней!

emil

ОТЦВЕЛА ГЕРАНЬ

В Вологде, на набережной, подслушал:
- Подарил тебе герань, чтобы она радовала тебя! А ты её не поливала. Вот теперь не знаю, выживет ли...
Я подумал: так образ цветка без полива - это ведь метафора человеческих отношений! Отдача (цветение) и эгоизм (невнимание к уходу) . Без полива герань погибает. То есть - бездарно погибает красота. Эгоист - враг красоты. И сам себе. Да здравствует главное в жизни: взаимность дружбы и любви! Всё остальное иллюзия.
emil

ОБОСТРЕНИЕ ЧУВСТВ

Город пропах сладкими ароматами белых акаций. На любой улице, в любом переулке, – даже там, где акаций и близко не видно, – эти ароматы, то усиливаясь, то ослабевая, растворяют все остальные запахи – в том числе и выхлопные газы. Акацией пахнут все деревья и кусты, акацией пахнет моя одежда. Захожу в комнату – и она пахнет акацией!
И это несмотря на то, что соцветия уже вторую неделю увядают, блёкнут, а некоторые так потрёпаны ветрами и дождями, что свисают с ветвей как ветошь.
Я словно впервые попал в такой май. Не помню такого. Или со временем приходит обострение чувств?
emil

АСТРАХАНЕЦ

Чтобы попасть на восточную окраину села Сандатá (юго-запад Ростовской области, близ Калмыкии), нужно перейти по длинному подвесному мосту через мутный Егорлык. Далее – подъём, поле, загон для скота и, будто выселки, одинокая улица. И церковь вдалеке. За ней уж, кажется, больше ничего, кроме голых полей, унылых днём, мечтательных вечером и загадочных ночью.
Лето для меня – это не просто «лето, которое сейчас», это какое-то «общее лето» моей жизни, и вспоминается то одно, то другое, будто не было прошлого, а всё длится и длится настоящее. Одно, цельное лето, вмещающее в себя бесконечность волнующих событий. Вот и в жаркой Сандате я вспомнил об астраханце – суровом ветре, бедствии Сальских степей. Как не рассказать, пока время есть…
Несколько лет назад я жил в течение недели на той самой восточной окраине, напротив церкви. И как-то утром собрался в центр села – за Егорлык. Хотя утро к тому не располагало: разошёлся ветер, с шумом трепал, мял, рвал листву акаций (листва шуршала словно обёрточная бумага), вздымал клубы пыли, очевидно готовясь к чему-то большему.
Жмурясь и закрывая лицо руками (поскольку со всех сторон обдавало колючей пылью), я, подгоняемый напористой ветровой волной, дошёл до последнего дома на «выселках» – и остановился в удивлении. По полю кружились мутные клубы песка и мелкой глины, всё плотнее застилая собою загон, мимо которого нужно было пройти. Солнце померкло. Во дворах что-то натужно трещало, гулко падало, звонко хлопало, дважды с дружным весёлым хрустом осыпались оконные стёкла, беспомощно бился о каменное крыльцо медный таз. Во все стороны метались пылевые столбы, врезались друг в друга, взлетали, рассыпались, барабанили мелкими камушками по заборам.
Порывы ветра перепахивали поле и толкали меня во все стороны, словно не могли поделить между собой. Перекатываясь из одной пылевой воронки в другую, я, в конце концов, наткнулся спиной на жердь, обхватил её руками – тогда и догадался: вот она, деревянная ограда загона.
Нет бы вернуться; но ведь половина пути пройдена. Вперёд!
Буря ослабила напор, и я помчался со всех ног к подвесному мосту: главное – успеть перебежать через реку, пока не снизошёл новый шквал.
Новые, озверевшие порывы ветра застали меня на середине моста, едва не перебросив через низкие и тонкие металлические поручни. Мост раскачивался подобно качелям. Кое-как я оседлал его, и меня уже не столько обсыпало землёй, сколько поливало водой. Егорлык бурлил, гнал течение, шёл вспять, фонтанировал и беспрерывно гасил на мне салюты тёплых брызг. Река стонала, шипела, свистела, и окатывала меня тем исступлённей, что не с головы до ног, а – с ног до головы. Оказалось, оба способа равно эффективны…
…В одно мгновение свист и вой пропали. Природа застыла, словно растерявшись от того, что творила. Умолкла река. Так же невозмутимо, как и полчаса назад, палило солнце. Можно было считать, что всё это привиделось… если бы не глаза, которые резала глинистая пыль, не мокрая грязь, которая облепила меня с головы до ног, и не отяжелевшая, прилипшая к телу одежда.
«Только больной на голову мог выйти из дома в такое время», – сказали мне потом. «Да, – согласился я, – недаром я чувствую в себе какое-то странное возбуждение»…

emil

В ДОЛИНЕ РЕКИ КАГАЛЬНИК

Ещё один бросок в Сальские степи, а именно – в близкую к Ростову станицу Кагальницую (24 апреля, воскресенье). Каким образом здесь, по бывшему Задонскому тракту, проложенному на Кавказ, появились четыре станицы, – они ведь совсем не похожи на типичные донские, да и говор тут другой? Дело в том, что места эти были пустынными: сотни километров безлюдных пространств – и ни жилья! Первыми поселенцами стали малороссияне (в 1809 году), которых перевели в казачье (войсковое) сословие – что означало, коротко говоря, свободу от разного рода повинностей, – а как иначе в такие места людей заманить?
Центр Кагальницкой – широкий бульвар; обширные клумбы с аккуратно скошенной травой; сохранилось немало каменных зданий дореволюционной постройки; улицы опрятны, уютны, повсюду разлито ароматное дыхание сирени; которая торжественно демонстрирует свои белые и сиреневые соцветия – и в то же время каждым из них внимательно наблюдает за прохожим. А вишни уже стали блёкнуть; их цвет постепенно облетает…
К реке Кагальник подходят хозяйские огороды, украшенные островками тюльпанов; кое-где в воду входят деревянные мостки. Минут двадцать ходу по-над противоположным берегом – и Осадная гора: место первого расположения станицы. Подъём крут, с каждым шагом усиливаются ароматы чабреца и ещё каких-то неведомых мне трав; вот где можно будет их насобирать для душистого чая! По вершине – дикие яблоньки в белом наряде; на очереди – цветение акаций. Ну что ж, сюда можно приезжать отдыхать. Даже помечтать, – всё к тому располагает. И мечты воплотятся в жизнь!

emil

НА МЕЧЁТКЕ

Город затягивает, – даже самому, бывает, нужна решимость вырваться за его пределы, не говоря уже о том, чтобы поехать на пару; но в таком случае нужен единомышленник; женское же общество почти исключено: оно предполагает меньше ходьбы и больше отдыха, – где-нибудь на живописном берегу речки, например, – но это уже иной жанр, в таком случае нужно ехать в знакомое, проверенное место. А если – для исторической «разведки»?
В понедельник махнул в степную станицу Мечётинскую, где не был ни разу, – это не Дон, это уже Сальские степи, в далёком прошлом – места калмыцкий кочевий. Она ещё известна как родина поэта Бориса Примерова, одно время хорошо известного в столичных литературных кругах. Архитектурно Мечётинская ничем не поражает: два кирпичных дореволюционных школьных здания и два скромных деревянных дома с резьбой (один из них изнутри выгорел, то есть - погиб). Главные впечатления – от атмосферы станицы. Выходишь в центре, у сквера – космическая тишина и почти безлюдье (что всегда почему-то удивляет: чувствуешь себя странным пришельцем с другого света), в улицах-переулках, куда ни посмотришь – ярко цветущие яблони, похожие на гигантские светильники, которых утром забыли выключить; торопливо расцветал один-единственный куст сирени; по траве рассыпаны простодушно-весёлые тюльпаны разных оттенков; сойдёшь к берегу Мечётки – травы запахнут свежими яблоками, а умоешься мягкой речной водой – обдаст свежим арбузным ароматом.
Люди проходят мимо деловитые; здесь со встречными не здороваются. Решил зайти в подвернувшийся по пути магазин; навстречу мне выползает бывший человек, чуть на меня не упавший; потеряв надежду меня узнать, он, спотыкаясь, попетлял вглубь переулка (я ещё подумал: спать, для возвращения былого облика? – или к кому-то за добавкой?).
…А вообще – те три часа прошли светло и приятно – в том числе и от сознания того, что по этой степной дороге следовали на Кавказ Пушкин и Лермонтов; Пушкин в 1820 году останавливался на отдых на Мечётинской почтовой станции…



Collapse )
emil

ЦВЕТУЩИЙ СОН

Уже несколько лет – может, раз в полтора-два года, – мне снится один и тот же сон: близ моего города, за рекой, за высоким холмом (хотя на левобережье нет никакого холма) прячется старинный городок, в котором можно увидеть много диковинного. Почему я раньше ничего не знал об этом потаённом месте? И почему другие о нём не знают? И почему его нет на карте? А ведь всего лишь стоит обогнуть холм и свернуть налево. И вот я вижу этот городок, радуюсь открытию... и на грани пробуждения начинаю осознавать, что этот город из моей жизни уходит, уплывает, что он скорее всего мираж. И как же обидно!
Многие сны я рассматриваю не как нечто потустороннее, а как самую настоящую реальность: они иногда дают запредельную чёткость ощущений... Сон о городе сразу мне подсказал, что чудеса – рядом и не всегда за ними нужно обязательно ездить куда-то далеко. А сегодня снилось: стою на безлюдной улице, в какой-то космической тишине; по обе стороны дороги, тесня её, – высокие яблони. Белое цветение нестерпимо, я стою с острым ощущением подступающей грусти: ведь это цветение продлится не больше недели, каждый год оно – как в последний раз; нельзя терять ни дня, нельзя пропускать такую красоту! Я стою и смотрю, не могу уйти А цветение всё разгорается, и я просыпаюсь с зажмуренными глазами. Чудеса да и только.
emil

ВАСИЛЬКИ

Она с полминуты ожидающе вглядывалась в меня: ну узнал? узнал?
Узнал! Но очень изменилась… Всё-таки много лет прошло.
«Что ты делаешь в моём городе?» – смеётся. – «А ты не догадываешься? Приехал в надежде тебя встретить!»
Живо, радостно поговорили, и тут меня осенило: вот о чём я должен сказать, вот о чём!
– Помнишь – когда мы после второго курса были на практике в Карелии, нас повезли далеко за Петрозаводск. По пути высадили у карельского селения на берегу озера – там ещё домики к самой воде подходили, и жители на наш автобус смотрели во все глаза. А мы все взобрались на холм, чтобы лучше рассмотреть местность. И когда мы возвращались в автобус, ты, вроде бы как в шутку, мне подарила букетик каких-то васильков (я так и сказал: «каких-то васильков», потому что не запомнил, что это были за цветочки), которые нарвала на склоне. Я сразу подумал: а куда я их дену, это же неудобно – всё время их в руке держать. И поместил букетик в какую-то подставку рядом с водителем. А потом вспоминал об этом и мне так стыдно было: ты ведь нарвала эти цветочки мне, а не водителю и не для украшения автобуса. А я что сделал? – подержал в руках да тут же избавился от них. Представляешь – до сих пор помню, будто было вчера, и до сих пор чувствую себя глупым и бесчувственным! Как хорошо, что мы встретились и что могу тебе это сказать, а то бы продолжал мучиться.
Лицо Иры застыло в напряжённых попытках вспомнить эту трогательно-романтичную ситуацию. Однако они оказались безуспешными:
– Я этого вообще не помню... И про это село и про озеро не помню… Может, то была не я?
emil

CОН ГЕРМАНА ВЛАСОВА

Вот родился Герман Власов. Что дальше?
Я думаю, поэзия этим довольна: его слова подчинены строгому ритму, слово любовно, бережно пристраивается к слову, явления природы, её детали, ощущения и чувства автора получают имя, они называются, они превращаются в согласные строки и – плывут, проходят, чаще – пролетают мимо нас, змеясь, дрожа и вздыхая. Речь поэта словно отделяется от него, растворяется в воздухе; вот пример условного авторского самоустранения:

Соврём, что умерли и нас в природе нет,
и поглядим прозрачно и умильно
на эту улицу (верней, её просвет),
на подоконник пыльный.
<…>
Осталось бережно – так поздний чай несут
в купе (не расплескать и не обжечься) –
припомнить всё: боровики в лесу,
махровые купальщиц полотенца,

железо крыш, на утренней волне
танцующие солнечные блики, –
что б не оставить мачехе-зиме
хоть небольшой улики.

Но, честно говоря, меня занесло не в ту степь, я не то процитировал, что нужно… Здесь слишком уж всё организовано, оформлено. Власов такое недолюбливает. Он предпочитает поэзию «малых букв», с отсутствием знаков препинания. Его речь течёт словно сама по себе, то есть – опять поправлюсь – летит… однако вовремя, очень вовремя останавливается. Авторская отстранённость (впечатление которой создаётся при чтении таких стихов) оказывается ложной: всё он прекрасно видит, ничего не упускает, и когда мне кажется, что, отягчённый щедротами Вакха, поэт сейчас потеряет контроль над своим полусонным бормотанием, – он открывает глаза и говорит: вот, всё, что меня переполняло, я высказал. И я, прощая ему «елабугу», «брейгеля», «ясную» (то есть Ясную Поляну), с некоторой тревогой думаю: а с какой буквы он напишет, например, «Богородица»?
Но как бы то ни было, я чётко понимаю, что его сон – не лермонтовское «забыться и заснуть»: это – забытьё в творческом воображении. А для такого сна нужно – усилие, очарование жизнью. Его сон – забвение мелкого, низменного, ничтожного, воспарение над бытовухой и суетой. А ведь только в эти минуты и рождается возвышенное, то есть – истинное.

бабушка под веткою сирени
в летнем сарафане и платке
перешла в другое измеренье
стала с тишиной накоротке

ты беглянка в глянце чёрно-белом
словно льдом охваченный ручей
не шумишь ни голосом ни телом
но блестишь из глубины вещей

а вокруг всё также без умолку
жизнь без промедленья и числа
ты однажды тёплою иголкой
в речью мою как заговор вошла

и прошила крестиком лиловым
этот лепет сонный горловой
если я к тебе иду за словом
бабочку увижу над травой

неприметный и неуловимый
танец твой свободы естество
мимо грядок мать-и-мачех мимо
и не обрывается родство

яблоня сирени куст и выше
бросив взгляд июньским и живым
ты уже над цинковою крышей
с облаком сливаясь кучевым