Category: искусство

Category was added automatically. Read all entries about "искусство".

emil

ДУША ПОД ЖЕМЧУЖИНОЙ

Александр Мелихов:
«Работая с людьми, пытавшимися покончить с собой, я далеко не сразу понял, что попытки преуменьшить их несчастье, не только не утешают, но лишь оскорбляют страдальцев.
Когда человек потерял шапку, ему можно сказать: не беда, она была старая, немодная, тебе не к лицу… Но если он потерял мать или жену, можем мы сказать: она была старая, немодная, тебе не к лицу?
Несчастье нужно укрупнять, но изображать его красивым. Убивает не просто несчастье, но некрасивое несчастье, сочетание несчастья с унижением. Если освободить горе от его унизительной составляющей, перенести его вдесятеро легче. Поэтому человек, обладающий высокой художественной культурой, лучше защищён от горестей, забот и треволненья. Да, он как правило более раним. Но он обладает гораздо лучшим умением заживлять собственные раны, быть самому себе Шекспиром.
Роль красоты в жизни людей огромна, только они этого не сознают. Я вообще считаю, что красота это жемчужина, которой душа укрывает раненое место».
Замечательная мысль! (с оговоркой – если речь не идёт о банальной причине – психических болезнях). Вся грусть в том, что она – не более как констатация; поскольку много таких несчастных или попросту недовольных, которые и не хотят быть счастливыми и довольными, а если благо и упадёт им на голову. даром - они всё равно всё испортят.
emil

СПОКОЙСТВИЕ ФОРМЫ

«Я знаю, что многим это не понравится, – написала в Фейсбуке поэт Ирина Машинская, и добавила: – А мне нравится». И процитировала Андрея Тарковского («Запечатлённое время»):
«Художник обязан быть спокойным. Он не имеет права обнаруживать своё волнение, свою заинтересованность и изливать всё это на зрителя. Любая взволнованность предметом должна обернуться олимпийским спокойствием формы. Только тогда художник может рассказать о волнующих его вещах».
Пошли возражения, и очень здраво их постарался отмести Валерий Черешня:
«Что может не нравиться в этом очевидном постулате? Если художник не следует ему, он превращается в подростка, рассказывающего о драке с бурными жестами и восклицаниями, но абсолютно не дающими о ней представления слушателю. Почему-то "олимпийское спокойствие формы" путают с безэмоциональностью, равнодушием. Речь идет о знании языка искусства, которым занимаешься, в умении встроить эмоцию в контекст всего остального».
emil

СВОЕНРАВНАЯ КРАСОТА

Снова скажу о Константине Андреевиче Сомове, одном из основателей знаменитого художественного объединения «Мир искусства», и не о его замечательной графике, а о живописных картинах – лёгких, грациозных, изысканно-ироничных, «изнеженно-тонких чарующих видений» (как назвал их Бенуа), по настроению напоминающих игривые сюжеты Ватто, Фрагонара и Бёрдсли. Точнее, не я о нём буду говорить, а Вячеслав Иванов; когда я прочитал его несколько затянутые «Терцины к Сомову» (который, кстати, впервые появился на его «Башне» в 1905 году), испытал не только восхищение, но и изумление: насколько же точно он всё увидел, всё уловил, всё прочувствовал в этом художнике!

О Сомов-чародей! Зачем с таким злорадством
Спешишь ты развенчать волшебную мечту
И насмехаешься над собственным богатством?

И, своенравную подъемля красоту
Из дедовских могил, с таким непостоянством
Торопишься явить распад и наготу

Того, что сам одел изысканным убранством?
Из зависти ль к теням, что в оные века
Знавали счастие под пудреным жеманством?

И душу жадную твою томит тоска
По «о с т р о в а м Л ю б в и», куда нам нет возврата,
С тех пор как старый мир распродан с молотка...

И граций больше нет, ни милого разврата,
Ни встреч условленных, ни приключений тех,
Какими детская их жизнь была богата, –

Ни чопорных садов, ни резвости утех,
И мы, под бременем познанья и сомненья,
Так стары смолоду, что жизнь – нам труд и спех...

Когда же гений твой из этого плененья
На волю вырвется, в луга и свежий лес, –
И там мгновенные ты ловишь измененья

То бегло-облачных, то радужных небес,
Иль пышных вечеров живописуешь тени, –
И тайно грусть твою питает некий бес

На легких празднествах твоей роскошной лени,
И шепчет на-ухо тебе: «Вся жизнь – игра.
И все сменяется в извечной перемене

Красивой суеты. Всему – своя пора.
Все — сон, и тень от сна. И все улыбки, речи,
Узоры и цвета (то нынче, что вчера) –

Чредой докучливой текут – и издалече
Манят обманчиво. Над всем — пустая твердь.

Играет в куклы жизнь, – игры дороже свечи, –
И улыбается под сотней масок – Смерть».
1906

Эхо прошедшего времени (1903)


Collapse )
emil

ЗАКАЗ РАХМАНИНОВА

Многие наши эмигранты, в том числе и семья Рахманиновых, да и русская православная церковь, продолжали жить по юлианскому календарю, а поэтому несколько лет назад в день рождения Сергея Васильевича внесли поправку: 2 апреля по новому стилю (в некоторых справочниках по старинке пишут – 1-е). Константин Сомов в письме от 2 апреля 1925 года к сестре-художнице говорит ясно: «Сегодня день рождения Сергея Васильевича». С 28 лет моя жизнь прочно связана с этим именем (исследования, публикации, участие в конференциях и прочее и прочее), поэтому 2 апреля – мой личный праздник. А здесь я его каждый год отмечаю какой-нибудь записью. Сегодня приведу в сокращении отрывок из другого письма Сомова (6 декабря 1924 года, Нью-Йорк):
«В прошлое воскресенье у нас в семье было событие: концерт С. В. Рахманинова. Сергей Васильевич сам всегда очень волнуется, не уверен в себе. Успех был громовой и бисов так много, что программа увеличилась вдвое.
Да, важное я забыл сказать. Сергей Васильевич просит меня сделать портрет его второй дочери, которую я начинаю рисовать завтра. Это будет небольшое овальное полотно. Я этому и радуюсь и в то же время волнуюсь, как всегда при такой работе.
В субботу вчера работал, днём ездил к Рахманиновым выбирать платье и позу для портрета. После обеда остался один и весь вечер ковырял свою гуашь. Девица Рахманинова не очень красива, но для портрета интересна, у неё очень бледная красивая кожа, замечательно красивые руки, русые волосы. Писаться она будет в стильном светло-лиловом с серым отливом платье, с собачкой на руках – собачка в виде китайского уродца».
Первое, что мне бросилось в глаза в этом письме: Рахманинов «волнуется, не уверен в себе», и Сомов тоже волнуется (и после: «волнуюсь страшно и нервничаю»; «не справлюсь, провалюсь»). И это – великие художники! А сколько есть людей с высокой самооценкой, нисколько не обеспеченной такими же высокими достижениями…
Теперь второе – о заказе.
Сергей Васильевич был не только художником огромного масштаба, но и благороднейшей личностью. Его благотворительность – тема долгого разговора. И когда многие соотечественники, оказавшиеся на чужбине, едва сводили концы с концами, он постоянно оказывал им материальную помощь; среди этих людей – Владимир Набоков, Иван Бунин, Игорь Северянин, Константин Бальмонт, Александр Куприн, Александр Глазунов, Мстислав Добужинский, Иван Ильин… Многие!
Рахманинов знал или догадывался о ситуации Сомова (раскрою ноябрьское письмо к сестре: «…за одну исполненную работу уже 3-ю неделю не могу получить денег. Портретов никто не заказывает. Вообще вижу, что здесь ни славы, ни денег я не получу. Уж очень я непрактичный и неумелый человек, не люблю лезть и себя рекламировать»). Рахманинов, человек большого такта, скорее всего подозревал, что от денег Сомов может отказаться, помощи стыдиться, и выход нашёл простейший: заказал портрет, а после предложил давать уроки мужу старшей дочери, начинающему художнику. Появилась финансовая независимость. До отъезда в Париж Константин Андреевич создал первый портрет Рахманинова (рисунок двумя карандашами; «вышел он у меня грустным демоном»), а 25 мая сообщал сестре: «Напишу тебе, как я задумал портрет Сергея Васильевича: он будет сидеть у меня в задумчивой позе, с головой, подпёртой рукой. в другой руке нотная бумага, как будто он сочиняет. Костюм домашний – может быть, даже халат – фон радостный, весенний русский пейзаж, яркий; небо с радугой и цветущие вишни. Всё зависит от того, сколько сеансов даст мне Сергей Васильевич [в Париже]».
Портрет был написан, и не один.



Collapse )
emil

ПОДМЕНА

Читаю Нору Галь «Слово живое и мёртвое». Ну, я-то отличаю канцелярит (которого всячески избегаю) от естественной, чистой русской речи, но… иногда задумываюсь: как же глубоко проникли в наше сознание чужеродные обороты. Вот хотя бы выражение, которое и я, вероятно, произношу – а если и нет, то не вижу в нём ничего «иностранного». А ведь оно – не наше…
«В переводах с английского то и дело встречается оборот всё в порядке. Даже и не в переводе кое-кто пишет: “у меня всё ол райт”!!! А уж если формалисты это All right переводят, то буквально, совсем не в духе русской речи. У меня (со мной) всё в порядке там, где вернее: всё хорошо (благополучно). “Всё в порядке” пишут всюду, без разбору: и в утешение плачущему ребёнку (вместо ну, ничего, ничего, успокойся, пройдёт, всё обойдётся), и о человеке – вместо он жив и здоров, и о машине – вместо она в исправности (работает как нельзя лучше).
Так сохраняется буква подлинника, но искажается его дух, нарушается искренность речи, верность образа. А ведь нетрудно всё это сохранить».
Вот, значит, откуда у нас в разговоре это «всё в порядке»: из переводной литературы!
emil

ПОГАСШАЯ КАРТИНКА

Из записок Николая Голованова:
«Что такое искусство? Мне рассказывали, как Матисс вылепил фигурку разъярённого слона, в бешенстве поднявшего хобот и клыки. Яркая и очаровательная сила искусства, всех убедившая. Тогда филистеры-критики заявили, что это, мол, неправдоподобно, так как хобот слон в ярости поднять может, а клыки всё равно будут смотреть вниз. Когда художник переделал, искусство мгновенно погасло – был рассерженный слон, каких много, но никого искусство не поразило».
Об этой работе Матисса я, правда, ничего не знаю...
emil

СНОВА У ВЕРЕЩАГИНА

«14 декабря 1842 года в день папашина рождения вечером, когда во всех комнатах играли в карты, я явился на свет – подали шипучки и поздравили предводителя и предводительшу с Василием Васильевичем номер два. Это достопамятное для меня событие случилось в г. Череповце». Двухэтажный деревянный дом с белыми пилястрами и наличниками, построенный в 1830-х годах, принадлежал семье Верещагиных более 50-ти лет и дожил до наших дней; обстановка комнат воссоздана по воспоминаниям самого художника. Из подлинных работ были лишь несколько литографий и картин, в том числе – «Эльбрус». Удивительно: картина была написана с налётом импрессионизма! Получается, что у Верещагина всё-таки было желание желание передавать ощущения, впечатления , но он гасил его в себе, уходил в путешествия с целью «учиться живописи у самой жизни» как исследователь, этнограф, репортёр. Принято считать, что содержание у Верещагина «забивает» форму, что его картины фотографичны, что даже солнце, свет и воздух обозначают у него «скорее, какой-то научный, а не художественный шаг вперёд» (слова Александра Бенуа), И ведь не возразишь! Однако не возразишь и на то, что он – художник выдающийся: военные действия до него изображались как нечто торжественное, величественное, наблюдаемое со стороны; Верещагин участвовал почти во всех действиях русской армии того времени, стремясь прочувствовать весь ужас войны и правдиво его отобразить.
Хотя бы два слова скажу о брате художника Николае Васильевиче, организатора сыро- и маслодельного производства в России. Когда он пришёл в частную сыроварню, которую содержал швейцарец, чтобы научиться этому делу, тот отказал: «Научи вас, русских, делать сыры, нам швейцарцам, делать будет нечего». И по совету брата Василия Николай поехал в Швейцарию: там, в горах, никто из сыроделия секретов не делал.
За время моего долгого отсутствия в Череповце при доме Верещагиных организовали обширное дворовое пространство: восстановили каретный сарай, баню, беседку, колодец… И, возможно, клумбы – но сейчас всё было завалено глубоким снегом.



Collapse )
emil

ПРОРОЧЕСТВО ИГОРЯ ГРАБАРЯ

Читаю интереснейшие мемуарные записи Николая Семёновича Голованова («Николай Голованов и его время». Книга первая. Челябинск, «Авто Граф», 2017); не могу не делать выписки! буду сохранять здесь.
«Как-то в опустевшей Москве во время бомбёжки встречаю на Петровке приехавшего в город Игоря Грабаря. Радостно поздоровавшись, мы, естественно, заговорили о грозных событиях и судьбах произведений искусства. “Поверьте мне – сказал Грабарь, – что дрезденская Сикстинская мадонна будет у нас, и мы с вами ещё раз сможем ею любоваться”. Неисправимый оптимист и мечтатель! Когда кругом все прятались от бомб и бежали из Москвы, когда везде были следы разгрома – эти слова поразили неиссякаемой надеждой на светлое будущее. И это пророчество сбылось: Дрезденская галерея и Сикстинская Мадонна у нас в Москве, и я ею дважды любовался с А. В. Неждановой».
(Антонина Нежданова – жена Николая Голованова).
emil

К НОВОМУ ЯРМУ

Из письма Константина Сомова к Александру Бенуа (читаю сейчас книгу писем Сомова):
«Постараюсь рассказать тебе о моей психике в настоящее время, о которой ты у меня, спрашиваешь. Я потому не могу всей душой и, главное, каким-нибудь делом отдаться революционному движению, охватившему Россию, что я прежде всего безумно люблю красоту и ей хочу служить; одиночество с немногими и то, чего в душе человека вечно и неосязательно, ценю я выше всего. Отношение твоё к событиям с точки зрения историка я слишком понимаю, знаю, что мы переживаем одну из вечно повторяющихся страниц в судьбах народов и что освободившемуся народу свобода достаётся ненадолго, что он фатально попадает под новое ярмо».
Декабрь 1905 года!
emil

«ДВА ХУДОЖНИКА» У ВЯЧЕСЛАВА ИВАНОВА

Уезжая к Новому году в Вологду, прихватил книжку Вячеслава Иванова: она у меня давным давно, а я до сих пор и не притронулся. Кончено, когда-то всех символистов я перечитал, но Иванова – их идеолога – только в общих сборниках. Дай-ка, подумал, познакомлюсь подробней; к тому же вспомнил его знаменитую «башню» в Петербурге, где собиралась художественная элита (угловая надстройка в старинном доме напротив Таврического сада, которая много лет в строительных лесах: башню купил «ночной губернатор», известный криминальный авторитет Барсуков-Кумарин, который сейчас пожизненно сидит; она «осталась» у его дочери, которой не до неё), .
Читал по дороге и сперва быстро уставал от продуманной изысканности. высокопарности, назойливой архаичности; а потом потихоньку весело заразился этим словотворчеством: «трепещет молнийная рябь», никлый стебль», «малахитовая плеснь», «твоих противочувствий тайна», «пламенноликие сферы», «взвился вьюгой огнехмельной», «искротечный, / Белорасплавленный ручей» и так далее и тому подобное. В общем, сплошное самолюбование – о чём и написал Кушнер в одном из своих стихотворений: «Не люблю их, эгоистов». Да что там Кушнер, – и Блок отмечал, что все эти филологические штуки, неестественные аллитерации, перебои ритма только портят впечатление. Даже в диптихе «Памяти Скрябина» – Иванов уводит композитора от авангарда неовенской школы и надевает на него венок из искусственных цветов символистской пышности. Правда, стихотворение на смерть Блока вышло сдержанным в своей скорбности и предельно немногословным (шесть строк).
И всё-таки – я сделал шесть закладок! Первые два отмеченные стихотворения – совсем ранние; во втором («Золотое счастье») Вячеслав Иванов проявляет себя как философ-дионисиец; счастье он сравнивает не «с небом ясным», не с «розой алой», не с «лилеей белоснежной«, как оно представлялось влюблённым девам, счастливым детям и светлым духам, которых он повстречал во время прогулки в «саду блаженных», – а с солнцем, которое пронизывает всю нашу землю (солнце внешнее и солнце внутри нас – как символ жизни в её всецелости, – нераздробленности на отдельные фрагменты индивидуально понимаемого счастья).
О каждом из шести стихотворений можно подумать и поговорить (что означает незаурядность природного дарования поэта), но здесь это невозможно, и я приведу только стихотворение, отмеченное самой первой закладкой: да, оно намеренно-старомодное, написанное слогом Батюшкова, но в нём – чувственный восторг, упоение живописью, её тонкое восприятие, очень мелодично выраженные; я словно заново пересмотрел двух знаменитых представителей французского классицизма. Кстати, Клоду Лоррену я с юных лет очень благодарен: он обострил во мне чувство красоты в восприятии пейзажей, которые я вижу не только на вольной природе, но и в городской среде.

Милы мне, чуткий друг, в мечтательном Пуссене
Веселья звонкие в пустынности лугов;
В прозрачных сумерках скитания богов;
Над легкой радостью – задумчивые сени;
Неведомой зарёй затеплен край небес –
И луч, сочащийся под лиственные своды,
И ожидание пленительных чудес
В улыбке вечереющей природы.

Как дали тонкие, чарует Клод-Лоррен
И зеленью морей влечёт, как песнь сирен,
В плен ясных гаваней, где спят чужие воды,
Под стройные столпы и мраморные своды
И мачты, свившие на отдых паруса,
Меж тем как чистый серп прорезал небеса.

Никола Пуссен. Пейзаж с Орфеем и Эвридикой


Collapse )