emil_sokolskij

Categories:

ХЛЕБ ВРАГУ

Был па Дону такой писатель скромного дарования – Георгий  Шолохов-Синявский (вторая часть фамилии – псевдоним, взятый по совету  Фадеева, чтобы не путали с М. А. Шолоховым); его внучка недавно  обнаружила фронтовые дневниковые записки. Во время войны Георгий  Филиппович, в звании капитана, был корреспондентом армейской газеты  «Сталинский удар». В записках много сухо-информативного, но есть и живые  бытовые сюжеты. Вот, например, запись от 23 января 1943 года, сделанная  под Сталинградом.
В полуподвальном помещении деревянного полуразрушенного дома – около сотни пленных; наши – на втором этаже.
 «– Стрельнуть бы по фрицам, чтобы не возиться с ними, да не позволят, –  улыбаясь, сказал мне один. Но я знаю – он делился с ними табачком и  даже хлебцем, с заклятыми врагами земли своей. Ярость, вдохновлявшая его  в бою, делавшая его беспощадным и грозным, уже остыла при виде  раздавленного, безоружного голодного немца: он готов даже нянчиться с  ним и пределом его “жестокости” является пышная, этакая, идущая от души  матерщина.
Лежу вчера ночью, вдруг слышу стук шагов. Кто-то вошёл в  комнату. Окликаю: кто? Немец. Высокий, тощий, со свисающей с костлявых  плеч серо-голубой шинели. Вежливо вытянулся в дверях. Вопросительно  гляжу на него. Бормочет: “германский военнопленный – обер-ефрейтор –  пять дней не кушал. Клеба. Клеба”.
Враг просит хлеба… Протягиваю оставшийся от ужина хлеб.
– Знай – хлеб тебе даёт русский офицер…
 Обер-ефрейтор уходит; предварительно деловито осведомившись, дадут ли  ему утром ещё хлеба и супа. “Дадут, дадут”, – обещаю ему… Проваливай к  чертям!
До голодного немца вряд ли дошёл смысл моей фразы. Почему я  не спросил обер-ефрейтора со всей яростью, – понимает ли он – кто он на  нашей земле, что нет меры, которой можно измерить бедствия и горе,  принесённые миру его армией.
Но мы остаёмся самими собой. Мы останемся русскими… И мы победим…»
Из записи, сделанной чуть позже, в феврале (дата не указана):
 «Идёшь, бывало, по дороге и вдруг навстречу толпа человек в 300–500.  Бредут сами, низко головы свесив, скребущим по снегу и кочкам шагом.  Лица окаменелые, зеленоватые, жёлтые, землистые, как у вставших из  гробов мертвецов».
Находились такие, – это я уже ради краткости  продолжаю своими словами, – кто смело спрашивал: сколько километров ещё  идти? И опять в колонне осипшие голоса: «Клеб, суп»…
Цитирую  дальше: «Ага. Всё-таки русского хлеба пришлось выпрашивать. А кто бомбил  беззащитные города и сёла? Кто мучил и заживо сжигал людей в лагерях  смерти? А теперь прикинулись смиренными овечками»…

Error

Anonymous comments are disabled in this journal

default userpic

Your reply will be screened

Your IP address will be recorded