November 25th, 2021

emil

НОВОРЖЕВСКАЯ РОМАНТИКА

Итак, ни один город по унылости не сравнился бы с Лугой, «если б не было на свете Новоржева моего», заметил Пушкин, и ему можно поверить: трудно представить менее притягательный для путешественника город! Я был в Новоржеве много лет назад, когда занимался исследованием дворянских усадеб (а Новоржевский уезд был богат на помещичьи владения,) о чём писал множество очерков, которые правильнее назвать новеллами (ну вот как я здесь пишу, – если иметь в виду интонацию рассказа, а не объём текста, конечно). Эти новеллы печатались в московских и питерских журналах. Коль в связи с Лугой, я, с лёгкой руки Пушкина, упомянул псковский Новоржев, то просто обязан отвлечься сказать о нём несколько слов. (Появилось даже желание вновь съездить туда – проверить впечатления…) Новоржев – из тех российских глубинок, которые не таят сюрпризов; «городок, служащий средством ехать дальше», сказал бы писатель Григорович. Сейчас он в стороне от основных дорог, и потому туда можно попасть лишь специально: чтобы повидать близких, отдохнуть на даче или разложить товар на базаре в субботний день. Впрочем, во времена Пушкина город выглядел иначе – но едва ли привлекательней: крохотный, почти сплошь деревянный, с одной мощёной улицей, он не радовал глаз поэта, проезжавшего много раз мимо по пути из Петербурга в Михайловское и обратно, – тогда Новоржев было не миновать: он лежал на тракте, которому в конце XVIII века и обязан своим возникновением.
Нет свидетельств тому, что Александр Сергеевич здесь задерживался, хотя такое предположение пришлось бы по сердцу горожанам. Легендарный «дом, в котором останавливался Пушкин», не пережил последней войны (разрушен был и весь маленький Новоржев.
Легенда – это, конечно, красиво; но городу и так есть что вспомнить. Новоржевцы – хозяин гостиницы, уездный заседатель, уездный судья, смотритель по винной части – старались не упускать поэта из виду: их наблюдения могли пригодиться тайному царскому агенту Бошняку, направленному в город под видом «любителя ботаники».
В Новоржеве поначалу и чувствуешь себя здесь чужим и ненужным. Прямая улица из двухэтажных послевоенных домиков, засаженная липками, где скромные весёлые цветники да неожиданные, словно заморские экзоты, облепихи воспринимаются сюрпризом, – это весь Новоржев; и если ищущий взгляд не способен отыскать ничего более достопримечательного, остаётся дышать чистым воздухом (его-то уж здесь хватает!) и прохаживаться – туда, обратно – тихой безлюдной улицей...
В гостинице мне достался пятиместный номер с безвкусной картиной в духе Семирадского. «Будьте уверены – никого не подселю, – обнадёжила дежурная. – К нам если кто приезжает – только торговцы на выходные; иногда водители остаются ночевать». Я не удержался, спросил: почему на улице едва человека встретишь? Где люди? «А все по домам; некуда ходить. Вообще – живём плохо, работы нет; огороды спасают. Да самогоноварением занимаются; на базаре самогон кому-нибудь да продадут». – «Только ли продают?» – с иронией спросил я, вспомнив пьяных мужиков в павильоне автобусной остановки. «И сами пьют, – поняла дежурная. – Но так – у нас и днём и ночью спокойно, ни краж, ни драк; только вот с огородов стали воровать, – такого раньше не замечалось»...
Вечер ничего не изменил в городе: такое же безлюдье, такая же тишина, и даже птицы не пели: как-то сдавленно покликивали, словно зарывшись в листву. Но к чему не привыкнешь!.. И к сумеркам меня по-особенному потянуло прогуляться в этой странной, почти деревенской тиши; вот и самое приятное место в городе: до обидного короткая набережная узенькой протоки, соединяющей два обмелевших озера, что обступили город; озёра отсюда прекрасно просматривались, плоские, с топкими травянистыми берегами, и полноводная протока, обнесённая взмашистыми ивами и одичалыми клёнами, казалась прелестным анахронизмом.
Перед сном я выходил пить чай на балкон – улица лежала у моих ног, полутёмная и пустая... Что же тогда можно будет сказать об окрестностях города, в которые завтра я отправлюсь, чтобы разузнать, сохранилось ли что-нибудь там от старинных усадеб, где, вполне возможно, бывал Пушкин? – думал я.
В общем, сплошная романтика. Впрочем, жизнь (с её радостями и горестями) и есть романтика, и есть счастье, иначе какой в ней смысл?