August 14th, 2021

emil

ОРЁЛИК

Остаётся с десяток километров до станицы Вёшенской, всё ближе и ближе Дон, и словно сама дорога, стремясь под уклон, подгоняет машину: быстрей, быстрей! Подгоняет её и орёл, взлетающий с массивного бетонного пьедестала. Но он хитрит: на самом деле это огромное изваяние из чугуна из бронзы, что слева над трассой, задерживает внимание, зовёт к себе, на вершину меловой горы, на крутизну бугристой грунтовки, по которой взберётся не каждая машина.
С горы на три стороны открываются плотно укрытые лесом просторы, в которых пропадает светлая дорожка стремительной автотрассы; виднеются белое пятно вёшенского санатория и горстка почти затонувших в лесах первых домиков знаменитой станицы. Реки не видно: не всё сразу!
На лицевой грани пьедестала – слова Александра Серафимовича: «Ехал я по степи… На кургане чернел орёлик. Пыльная дорога извилисто добежала к самому кургану и поползла, огибая. Тогда вдруг расширились крылья – ахнул я… Расширились громадные крылья. Орёлик мягко отделился и, едва шевеля; поплыл над степью. Вспомнил я синеюще-далёкое, когда прочитал “Тихий Дон” Михаила Шолохова. Молодой орёлик, желтоклювый, а крылья размахнул». То есть это не сам по себе орёл, а ещё и гимн Шолохову.
Но я задумался о выборе цитаты, о её авторе. Александр Серафимович… У него есть замечательные страницы. Но отношение у меня к нему сложное. Вот сразу приходит в голову пример – рассказ «Пески»; Лев Толстой, любивший оценивать произведения по пятибалльной системе, на полях этого рассказа, напечатанного в 1908 году в «Литературно-художественном альманахе» издательства «Шиповник», поставил пять с плюсом. Маковицкий, домашний врач Толстого, приводит такие слова классика: «Мне попался рассказ Серафимовича „Пески“… Это такая прелесть! Это мне Чехова напоминает… Настоящий художник!».
Отчасти я согласен. Как опоэтизированы здешние мошки, о которых я вчера написал как о досадном явлении! «Звенела, качаясь в тени столбиками, мошкара. И иногда казалось, звенит сама тишина, звенят горячие полуденные краски, белизна лепестков, голубые вкрапленные пятнышки незабудок, густая листва.
И чтоб не нарушать эту звенящую тишину, даже голубей не было, и их шумные ватаги не носились сизой сверкающей толпой».
Но вот, в этом же рассказе, о старой мельнице:
«Не мелькала белая пена, не неслась с шумом и грохотом вода, а чуть сверкала тоненькая жилка в жёлобе, стоявшем над землёй на столбиках, и лениво, задумчиво-медленно поворачивалось старое, ослизлое, почернелое колесо, набирая, как в чашки, в медленно подставляющиеся коробки сонно журчащую воду, боясь уронить лишнюю каплю драгоценной влаги, так скупо просачивающейся у подножия песчаного бугра, пробивавшегося желтизной сквозь зелень тополей и вётел».
Всё точно, образно, зримо. Мастерски! Но… уж очень вязко, искусственно, назойливо-литературно, с этими невыносимыми словами-каракатицами «подставляющиеся…просачивающейся… пробивавшегося…», а если добавить к ним невинное, легко выговариваемое «стоявшем», то легко представить, как отнеслась бы к этому литературовед и теоретик перевода Нора Галь: «Одно предложение – а столько вшей!»
Но, повторюсь, я хорошо отношусь к Александру Серафимовичу.