?

Log in

No account? Create an account

И С НОГТЯМИ, И С НОЖОМ
emil
emil_sokolskij
В связи с покупкой ножа вспомнил о городке Любим Ярославской области. Всё никак не соберусь побывать в нём снова… От старенького Данилова (у железнодорожной ветки Москва – Архангельск) туда ходил дизель, тянул два вагона; в нём я даже подремать успел, несмотря на то, что в тамбуре истошно вопил поросёнок в мешке.
Любим – то есть, по легенде, «любимое» место Ивана Грозного для соколиной охоты, – оказался милейшим городком с многочисленными следами старины, с поэтичной набережной реки Обноры. Гостиница в нём напоминала то ли коттедж; то ли баню, то ли прачечную; да ещё и была закрыта: но оказалось, просто дежурная отлучилась за хлебом. Она поселила меня в уютном домашнем номере с большим окном на улицу, с огромной геранью в горшке.
С утра в городке я видел много пьяных: среднего и пожилого возраста мужичков и женщин,– притом что на улицах ни окурка, ни плевка, ни соринки! Дежурная, сменяясь, сказала: «Я здесь живу десять лет. За это время ни одного происшествия. А пьяных много, да. Но они заняты только собой, тихенькие, мирные, не мусорят, ни шумят, ни к кому не навязываются»…
Дежурство приняла молодая; около 9-ти вечера она попросила меня присмотреть за коридором. Не было её целый час; за это время приходил пьяный парень, подёргал её дверь. Вернулась дежурная – уж сильно навеселе, и с ней высокий темноволосый молодой человек с добрым лицом, представился Сергеем. «Сюда приходил кто-нибудь?» – едва ворочая языком, спросил он. «Да, – сказал я, – парень». Сергей доверительно понизил голос: «Жаль, меня не было, я бы ему устроил. Для меня всё равно – что курицу зарезать, что человека». Несмотря на то, что на моём лице не отразилось и тени сомнения, он торопливо повторил: «Да-да, всё равно: что курицу зарезать, что человека». – «Но разница между ними всё-таки есть, – неуверенно уточнил я. – Может, и небольшая, но есть». – «Никакой!» – категорически не согласился Сергей. Подошла дежурная: «Сергей, пойдём, – и обратилась ко мне. – Не слушайте его, он и мухи не обидит!»
Я закрыл дверь, сел на кровать и задумался: а действительно, чем отличается человек от курицы? Когда Платон сформулировал: «Человек есть животное о двух ногах, лишённое перьев», Диоген ощипал петуха, принес к нему в школу и продемонстрировал ученикам: «Вот платоновский человек!» После чего Платону пришлось добавить: «…и с широкими ногтями». Ногти, вот отличие!
Заодно подумал о том, что у меня нет компактного ножа. Наутро я купил в Любиме свой первый в жизни складной (именно складной!) нож. Спасибо Сергею: натолкнул на мысль!..

ТОРЖЕСТВЕННЫЕ ЛИСТЬЯ
emil
emil_sokolskij
Один человек как-то заметил: когда ты рассказываешь о разных местах, ты либо приукрашиваешь иногда, либо просто везде умеешь ухватить красивое. Но я объясню по-другому: просто я не романтик. Романтик – он чувствует принципиальный разрыв между идеалом и действительностью; он может мечтать о «лучшей жизни», о «лучших местах», может убегать, прячась от так называемой «реальности», в утешение (то есть в нечто прекрасное, что он находит в литературе, искусстве, природе…). Но есть другое устройство психоэнергетического аппарата: способность видеть действительность и идеал одновременно. Наверное, это ближе к восприятию художника: для него нет противоречия между тем, что он наблюдает вживую, и тем, что может перенести на холст (возможно, он заранее уже видит это на холсте, – понятно, в своём индивидуальном творческом преломлении). Он не в ожидании «лучшего», он не сравнивает теперешнее с каким-то воображаемым «лучшим»: он уже здесь, в нём! А если он и ожидает лучшего, то это ожидание тоже – «лучшее» ожидание. Например, сегодня в природе серо, слякотно, хмуро, сонно. Эта «действительность» прекрасна, «идеальна» своей грустью, которая от дрожания мелких лужиц и вздохов бездомного ветра кажется глубокой, беспросветной, безысходной; она прекрасна и тем, что отодвигает пору цветения, даёт возможность ещё продлить ожидание наступления весеннего рая на земле – при знании того, что пахучее многоцветье развеется всего за неделю-другую.
Потихоньку читаю эссеиста и переводчика Николая Болдырева (очень благодарен поэту Андрею Таврову, подарившему мне эту книгу); он, вспоминая записки Василия Розанова «Опавшие листья», пишет о самих этих листьях (но на самом-то деле – о человеческой жизни) – как о вполне естественном, непреднамеренном и неизбежном результате природной циркуляции:
«Хотим мы этого или не хотим, но листья на кустах и деревьях являются из набухших почек, растут и, проходя все стадии ликования и созерцательности, вянут, желтеют и опадают…И невозможно дольше, чем задумано природой вещей, продержать лист на ветке, и уж тем более нелепо приклеивать к древу жёлтый блёклый лист. Есть лишь это неутихающее, мистически-неслышное струенье опадающих листьев. Все они абсолютны в своём торжественном весенне-летнем волненье, и все они преходяще-тленны. Что же абсолютно? Музыка струенья».