December 9th, 2012

emil

ВОДКА НА ЗАКАТЕ

Было дело, я старался выяснить свои отношения с Бахытом Кенжеевым. Честно сказать, они до сих пор выясняются... А пришедшая мне весточка от поэта может послужить лишним доводом для тех, кто утверждает, что у Кенжеева многое вовсе не так уж всё «случайно» и «необязательно», как это представляю себе я.
Да что там... Если я напрямую и не обращаюсь к его стихам, они всё равно всегда крутятся со мной где-то рядом – строчками, поэтическими смыслами (явными и неявными).
«Дорогой Эмиль, спасибо вам за отзывы о моих стихах. Замечу только, что "окольными" бывают разговоры, а "окольная водка", соответственно, ведёт к таким разговорам. И сам стишок посвящён той истине, о которой почти никогда не говорится в дружеском кругу...
А с деревянным храмом тоже история. Я в 19 лет работал в студенческом стройотряде, занимался реставрационными работами на Кижах (к слову, там невероятные закаты). О храме на Кижах рассказывать нечего – шедевр и всё тут. Но на недальнем острове ещё лет за 20 до того стоял похожий, говорят, ещё более удивительный.
А потом сгорел...»
Тут сразу «Бездумное былое» Сергея Гандлевского вспомнилось, – о броске в Карелию, под Медвежьегорск:
«Местный мужик за небольшую плату на моторке с плоскодонкой на прицепе свёз на один из островов, вёсельную лодку оставил мне и распрощался на неделю.Я опасался подвоха от Кенжеева, которого считал совершенно городским и не приспособленным к дикой жизни человеком. Но обманулся: Бахыт ловко стряпал, собирал ягоды куда лучше меня и вообще пришёлся кстати <...>
Было хорошо: кроткое немолчное всхлипывание воды в прибрежных валунах, крикливые караваны гусей высоко в небе, славные товарищи, уединение... Вечерами при свете керосиновой лампы читали вслух "Записки русского путешественника" – не Карамзина, а Владимира Буковского, нашего тогдашнего кумира».
Вот те самые стихи Кенжеева, от которых шла речь: я, в частности, не понимал, что такое «окольная водка» и полагал, что закат – всё же не такая трагедия для исторической памяти, как горящий храм... Жалею, что в том, втором стихотворении, мне сильно мешает «голова», техника и... одна известная фамилия.

Зачем меня время берёт на испуг?
Я отроду не был героем.
Почистим картошку, селёдку и лук,
окольную водку откроем,
и облаку скажем: прости дурака.
Пора обучаться, не мучась,
паучьей науке смотреть свысока
на эту летучую участь.
Ведь есть искупленье, в конце-то концов,
и прятаться незачем, право,
от щебета тощих апрельских скворцов,
от полубессмертной, лукавой
и явно предательской голубизны,
сулившей такие знаменья,
такие невосстановимые сны,
такое хмельное забвенье!
Но все это было Бог знает когда,
ещё нераздельными были
небесная твердь и земная вода,
ещё мы свободу любили, –
и так доверяли своим временам,
ещё не имея понятья
о том, что судьба, отведённая нам, –
заклание, а не заклятье...

***
Ах ты моя коза. Отчего ты дышишь едва,
словно тебе утробу взрезали без наркоза?
Чем мне тебя утешить? Мечет икру плотва,
ищет гиена падали, человек проливает слёзы.
Некое существо в высоте между тем, скучая, осанну
распевает, крылами бьёт, бесплотные маховые перья
роняет на дольнюю землю, и неустанно
подсматривает за нами, с тревогой и недоверьем
обнаруживая, что сапиенс и шакал
много ближе друг к другу, чем думалось, что в неволе
оба страдают депрессией, что зверинец уже обветшал,
клетки смердят, экспонаты вышли из-под контроля.
И спускается, и является сирым, убогим, и, любя,
проповедует бунтовщику смирение, уверяя, что смерть – малина
с шоколадом. А адресат не слушает, думая про себя:
Хорошо, что не чучельник с банкою формалина.

В средней полосе между тем закат, и слышит бездомный зверь
спорщиков у костра. На еловых ветках кровавые тени.
Череда потерь, горячится один, череда потерь,
а другой, усмехаясь в усы, возражает: приобретений.
Несправедливо, твердит один, сплошная наколка. Где
искупление? Нет, отвечает другой, в этом вопросе не
хватает корректности. Ведь ты не идешь к звезде
осведомляться о смысле поздней, допустим, осени?
Кто же этот невидимый зверь? Бурундук? Лиса?
Или тот же ангел, бестелесный и, как водится, вечно юный?
Кто-то третий берет гитару и низкие небеса
Отзываются, резонируют, особенно на басовые струны.
Прописали же нам лекарство – то ли водки сколько-то грамм,
То ли неразделённой, то ли счастливой страсти.
Догорает закат, как деревянный храм.
И пророк Иона сжался от страха в китовой пасти.