(no subject)
emil
emil_sokolskij

Возвращаюсь к Борису Немирову, уроженцу Харькова;  песня «Синее небо России», которую пел этот певец-эмигрант, приглянулась  другому харьковчанину, эмигранту – Михаилу Гулько. «Синее небо России» – так называется и первый  диск Гулько, в который вошли самые разнообразные песни: так называемые  «белогвардейские», лагерные, псевдоцыганские, любовно-лирические.
Мальчишеский голос Гулько узнаётся с первого звука, и пение его,  в отличие от других исполнителей «третьей волны»,  привязчиво-проникновенно; Гулько опирается на традиции старых  исполнителей «городского романса», добавляя к этому – зачастую с  излишком – ресторанно-приблатнённой раскованности. Начинал он как  певец-любитель; работая (после окончания Московского политеха) в  Петропавловске-Камчатском, организовал там вокально-инструментальный  ансамбль, заодно окончил музучилище. Мог, выпив водки с капитаном  корабля, давать морякам концерт под собственный аккомпанемент на  аккордеоне. Приехав в 1980-м в США, Гулько как-то сразу зарекомендовал  себя среди русскоязычных слушателей, пел в самых разных местах, где эти  слушатели могли собираться, – например, в баре «Гамбринус» («дубликат»  одесского «Гамбринуса»). Так бы всё и шло, если бы Михаил Шуфутинский не  сказал ему: Миша, у тебя есть несколько хороших песен, давай сделаем  диск; вот смотри – Вилли Токарев, который тут поблизости, что-то  записывает! Гулько не решался, говорил – где я возьму столько денег? Но  всё же, потратив много усилий, нашли партнёров; Шуфутинский сделал  аранжировки (а он в этом мастер). И был момент: прослушивая записи, на  «Синем небе России» оба не выдержали: заплакали. Режиссёр-американец не  мог понять: что творится с людьми? Что они нашли в этой песне? Как – и  почему – берёзки могут махать на прощанье?
Успех пластинки был  огромен, песни через которое время уже вовсю крутили в СССР (нелегально,  разумеется), их исполняли как «живую музыку» в кабаках и ресторанах. Но  отношения Шуфутинского и Гулько на время разладились. Партнёрское  соглашение подразумевало контроль над распространением товара. Однако  (со слов Шуфутинского) Гулько мог взять несколько кассет и дисков,  продать или подарить их кому-нибудь – а сказать, что по его  невнимательности их украли.
Но это частности. Михаил Гулько дал  песне новую жизнь. Разница в том, что Немиров поёт – «с горя напьюсь»,  Гулько же – «просто напьюсь». Велика, однако, разница в подходе к питию!  А если серьёзно, то у Гулько исполнение броское, задушевное,  «благополучное», у Немирова – приглушённое, трагическое: ведь за спиной –  угон в Германию, страх возвращения на родину, а главное – полный разрыв  связи с родными, боль от неизвестности: что с матерью?.. Борис Немиров  умер в Париже в 1993 году в возрасте 76 лет, Михаилу Гулько летом должно  исполниться 87. Пока писал пост, подумал, что ещё надо что-нибудь о  Гулько написать.

Read more...Collapse )

ТРОЙКА ПОЧТОВАЯ
emil
emil_sokolskij

Встретиться договорились в скверике, где памятник Трефолеву, - самый  центр Ярославля. Я пришёл чуть раньше; стою, смотрю на памятник и думаю:  то, что песни на стихи этого поэта, публициста, переводчика и краеведа   называют народными, даже лестно для автора, но плохо другое. Несколько  раз видел на пластинках и нотах, и слышал, как объявляют: «"Вот мчится  тройка почтовая", сл. Ф. Глинки"». Фёдор Николаевич Глинка, спору нет,  достойный человек, но почему ему приписывают эту песню?  Причина проста: есть другая песня, название почти то же, разница в  одном слове - "Вот мчится тройка удалая", её автор действительно Ф.  Глинка. А "Тройки почтовой" - Леонид Николаевич Трефолев, почти всю  жизнь проживший в Ярославле.
Её многие исполняли; особенно же мне  интересен вариант Бориса Немирова. Судьба певца сложилась так, что у нас  в стране он почти неизвестен. Выпускник Харьковской консерватории, он  пел в Винницкой опере, пока не началась война. Немиров оказался на  оккупированной территории. Его угнали в Германию. После окончания войны  певец не решился вернуться на родину. Сначала пел в Германии и  Швейцарии, а во второй половине 50-х переехал в Париж и стал выступать в  ресторанах с песнями и романсами. В Париже Борис Немиров и похоронен.
 Бархатный бас Немирова до странности похож на голос народного артиста  СССР Бориса Гмыри; удивительно, что и Гмыря тоже учился в Харьковской  консерватории и начинал в Харькове как певец. И ещё деталь: в репертуаре  Бориса Немирова была песня "Синее небо России", спетая им с таким  чувством, будто он хорошо  "принял" перед исполнением; эту песню, нота в  ноту, потом записал эмигрант третьей волны Михаил Гулько, концерты  которого, наряду с записями Вилли Токарева и Михаила Шуфутинского, имеют  широкое хождение с начала 80-х; и что интересно - Гулько родился в  Харькове!

Вот запись:

Read more...Collapse )

КРУТОЙ ЧЕРНОЗЁМ
emil
emil_sokolskij

А вот другой фрагмент о Фёдоре Абрамове – о противоречивости его натуры и… пожалуй, о том, что он старался эту противоречивость победить. Вспоминает жена, Л. Крутикова-Абрамова:

«Многие, в том числе моя мама, осуждали меня за мою терпимость к вспышкам Фёдора. Я пыталась всячески смягчить его характер, заводила словарь бранных слов вводила своеобразные штрафы – ничего не помогало. Стихия редко подвластна разуму. Успокаивало, примиряло сравнение: живу рядом с вулканом, извержения которого непредсказуемы. И всё же меня постоянно преследовал вопрос: почему такой умный, талантливый  человек, взывающий в своих писаниях к добру и справедливости, сам может вести себя столь безрассудно. Здесь таилась загадка, мы её разгадывали всю жизнь. Мы часто размышляли о сложности человеческой натуры. Но только после рассказов и заметок Фёдора о Твардовском я начала понемногу прозревать. Он уверил меня: «Талантливый человек – всегда круто замешенный чернозём, на песке ничего не родится». <…>

Это не означало ни в коей мере апологии греха, вседозволенности. Наоборот, Фёдор считал важнейшей задачей человека и писателя в первую очередь самовоспитание, строительство своей души, каждодневное самоочищение, самокритику, самопроверку своих деяний и желаний высшим судом – судом своей совести.

Фёдор умел казнить и очищать себя. Постепенно натура его смягчалась…»


ИНВАЛИД
emil
emil_sokolskij

Вернулся к книге воспоминаний о Фёдоре Абрамове (мне её подарил генеральный директор издательства «Советский писатель» Арсений Ларионов, надписав – «на память о незабвенном земляке моём Фёдоре Абрамове. 22 дек. 2000 г.).

Фрагмент как доказательство того, что Абрамов был не только строг, оценивая других, но и к самому себе. вспоминает жена.

«Фёдор был тяжело ранен под Ленинградом, разрывной пулей у него были пробиты ноги. В блокадном госпитале у него началась гангрена, он чуть не лишился ноги. По тяжести ранения он мог сразу после войны получить дополнительное питание как инвалид войны, но тогда он и не подумал об этом. Только через много лет, почти через три десятилетия, после тяжёлых заболеваний и по настоянию врачей он решился пойти на ВТЭК и оформить инвалидность. После врачебной комиссии он с удивлением рассказывал: «Меня спросили врачи: Фёдор Александрович, почему не оформляли инвалидность раньше, сразу после войны, разве вам помешали бы лишние продовольственные талоны? А я ответил: многие тогда вернулись без ног и без рук, а я мог работать, какой же я инвалид? А о льготах я тогда и не думал». Последние годы он очень гордился красной книжечкой инвалида войны».

Вот это действительно гордость, я понимаю: инвалид – а и не думал о послаблениях.

Хотя… надо было всё-таки подумать. Может, и запас здоровья дольше бы сохранил…


КРУГИ ПО ВОДЕ
emil
emil_sokolskij

Все мы заняты, все мы страшно заняты. Но вот поэт Александр Беляков. Как ни позвоню ему, приехав в Ярославль, – он готов встретиться сегодня же. И вечером мы встречаемся.
Вот и 8 января. Мне бы вечером уже в Москву. Но слышу в телефоне голос Александра Белякова: «Ты сегодня не уезжаешь? Можно днём встретиться, можно вечером».
Ну чего уезжать?!

В последнее время Беляков нечасто появляется в соцсетях. Объясняет: «Хочется жить целостной жизнью, а не раздробленной. И ещё, знаешь... соцсети накладывают обязательства. Например, человек проявляет ко мне внимание, пишет комментарии. Я захожу на его страницу, читаю его – то, что иначе не стал бы никогда читать, тратить на это время... Зачем мне всё это? И ещё. Запись в Фейсбуке – камень, брошенный в воду: расходятся круги. Вот сейчас мы с тобой сидим и без слов понимаем друг друга. А Фейсбук – маршрутка, где в ответ на твой пост можно прочесть что угодно. Поэтому я редко стал заходить в Сеть».

А где мы сидели с Александром Беляковым? В магазине «Виномания» на улице Нахимсона, 18, за «Кизляркой».

***

сухому зрению милы фотографические песни
январь просыпается старым голландцем
льдами накрылась усатая рыба печали
здравствуй праздник отсутствия боли

стоят во фрунт дома глухонемые
и час одетый снежной чешуёй
шагает медленно сквозь волю мировую
срастившую леса и небеса


МАСКИРОВКА
emil
emil_sokolskij

Позапрошлым летом переживал уникальную ситуацию: художник-оформитель Ярославского художественного музея Любовь Левина предоставила мне в качестве жилья свою дачу (действующую только в тёплое время года) с обширным садом, богатом цветами. И даже выдала ключи! Перейдёшь по мосту от Волжской набережной на другой берег Волги – и вот она, дача!

Рождество я встретил в Ярославле; и хоть знал, что моей бывшей «хозяйки» в городе не будет дней десять, прихватил сюда привезённое с Дона варенье из айвы. Договорились: через кого-нибудь передам.

И вот договариваюсь с администратором музея, сидящей при входе. «А она хоть знает, от кого? – серьёзно спрашивает администраторша. «Как же не знать; варенье из айвы ей может передавать только один человек». Смотрит внимательно: «Это точно варенье? Не взрывное устройство?» – «Можно прямо сейчас и проверить!» – отвечаю с готовностью.
Через случайную прорезь бумажной обёртки проступает за стеклом красноватая нарезка айвы, утопленная в вязкой жидкости. «Вижу, вижу, варенье» – успокаивается администраторша, несколько меня этим уязвив. «Вы что же, – говорю, – думаете, что я такой наивный? Что взрывное устройство ничем не замаскировано? А на что тогда в банке варенье?»

Появившееся на лице подобие улыбки уступило место… не то чтобы растерянности, скорее – нерешительности. Я поспешил сказать «спасибо» и проститься.


КРЫМЧАНКА
emil
emil_sokolskij

В Вологде у Соборной горки – продажа сувениров. Стоит девушка лет двадцати, кого-то ждёт; я её заметил, когда молодой мужчина к ней обратился (видимо, уже обменялись какими-то репликами): «Вы из Крыма? Ого!.. Ну как там, нас новостями не обманывают? Крым наш?» – «Наш!» – уверенно улыбается девушка.

Мужчина отошёл, подошёл я и переспросил: «А точно – наш? Как там люди? За Россию или за Украину?» – «Конечно, за Россию!» – «А новости нам мозги пудрят: есть недовольные, жалуются, что всё страшно подорожало, жить стало хуже…» – «Да всё у нас нормально, и зарплаты повысили… Вы никого не слушайте!»


НЕУДОБНЫЙ ГОРОД
emil
emil_sokolskij

30 декабря ехал на попутной машине из Москвы в Вологду; по пути, в Ярославле, подсела девушка – студентка архитектурно-строительного университета; ей – на праздники домой. Парень-водитель спрашивает: «А после учёбы – в Вологду вернётесь?» – «Нет, я хочу в Ярославле остаться. Там лучше, город большой а Вологда...  нет, мне в ней не нравится». – «А что не так?» – «Там ночью поесть негде».


БЕЛОРУССКАЯ ЗАКОНОМЕРНОСТЬ
emil
emil_sokolskij

Рассказал поэт Владимир Берязев, некогда руливший журналом «Сибирские огни», как ему довелось долго беседовать с владелицей небольшого продовольственного магазина. Она говорила, что ухудшение качества – закон деятельности больших компаний, а весь продовольственный рынок сегодня в руках крупных корпораций. И сделала важную оговорку: единственный пример, опровергающий эту закономерность, – продукты из Беларуси; их качество год от года становится только лучше. За двадцать лет работы в сфере продовольственной торговли ей ни разу не пришлось в этом усомниться.


ГРАЧИ САВРАСОВА
emil
emil_sokolskij

В Москве приобрёл большую книгу трагически ушедшего в 2015 году Виктора Гофмана; стихи в ней занимают четыреста с половиной страниц. После я скажу несколько слов о нём, но сначала о замечательном стихотворении «Саврасов». Оно – о художнике как человеке, а концовка в нём – только о художнике, значение которого откроется только после смерти. А при жизни –  какой из Алексея Кондратьевича художник? Да пьяница он!.. 

Вот его основные, посыпавшиеся одна за другой беды. Лишили казённой квартиры; причина – мало учеников в его классе (всего пять). Переезды с квартиры на квартиру. Постоянные выпивки, развод с женой, отчуждение детей; увольнения с частных уроков (хозяева его оставляли на обед, и он быстро пьянел). Пропадал по нескольку дней в трактирах (Гиляровский видел, как Саврасов, стоя у дверей трактира, считал медяки). Наконец, слепота. 

Поразительная, философская концовка!


Ты снова замкнулся и запил:

И зимним расхристанным днём

В какой-то замызганной шляпе,

Бредёшь, позабыв обо всём.


Ты бросил любимое дело

И, чувствуя мерзкую дрожь,

Постылое, грузное тело

В глухом отчужденье несёшь.


Всё суше глядят кредиторы,

Косясь на твои рукава,

В сияющем нимбе позора

Седая плывёт голова.


Шатаясь в последней метели,

Мычи и бреди наугад… 

Они ещё не прилетели, 

они ещё только летят.



?

Log in

No account? Create an account