emil_sokolskij

Вчера получил письмо, в начале которого – слова: мол, такое я рассказываю только тем, кому очень доверяю. Далее описывается ситуация, в общем, уже знакомая, но для автора письма – из ряда вот выходящая.
Конечно, дальше меня это не пойдёт . Но я всегда ловлю себя на том, что ничего нового мне не говорится: миру всё это уже давно известно.
Поскольку написал мне не кто-то, а литератор, то, может, он когда-нибудь напишет о том, к а к случившееся прошло через его сердце? – вот тут-то возможно нечто новое и по-настоящему интересное!
Признался же Владимир Крупин, что в детстве его посетила «самая пронзительная любовь» (история того же ряда)!
Крупин смотрел «Возраст любви» с Лолитой Торрес. «Когда её лицо приближалось, у меня захлёстывало дыхание. Свет зажёгся, а меня будто застали на месте страшного события – будто меня убили и сейчас сбегутся смотреть. Я убежал, очнулся в сарае, отлично помню, как стонал и бился лбом о перегородку».
Так-то! И нечего стесняться. Нужно описывать. Вот сейчас расскажу, что было у меня.
А нет, всё-таки не расскажу.

Знакомая шутила, что любит болеть: в это время она читает мировую классику, которую иначе ей некогда было бы читать.
– Наверное, никто с такой пользой не болеет! – засмеялась она.
– Нет, – разочаровал её я, – Александр Бородин болел с большей пользой.Он был профессором Петербургской медико-хирургической академии, и поскольку химию ставил на первое место, свою музыку писал только летом, когда отдыхал, или когда болел. И поэтому его друзья, вопреки обычаям, постоянно желали ему не здоровья – болезни!

Интересовался в своё время вологодскими поэтами советского периода: земля-то литературно благодатная. В тех, кто мне нравился, находил сильное влияние Рубцова, а в тех, кто не нравился – ничего не находил. Например, в стихах Александра Романова (большой русский поэт, говорили о нём). Один-единственный стишок отыскал в книге, вышедшей в столице, грустный – и философский, но только это какая-то убогая философия, какое-то душевное бессилие. Поэзии никакой, одна мысль, да и та, которую и миру-то предъявлять неловко:

Пройдёт и это, как сказал поэт
С улыбкой и печалью ясновидца.
Замены нет и повторений нет
Того, что было иль должно явиться.
Сижу на берегу в закате дня,
Смотрю на серебро воды... Так что же?
Ведь вместе с тем, что ненавижу я,
Пройдёт и то, что мне всего дороже.

Тут ведь дело не только о том, что «всё проходит». Получается, что ненавидимое и дорогое уравниваются в правах. Ну, ненависть – пусть проходит, туда ей и дорога. А дорогое? Так оно всегда с тобой. И новое будет – если только не черпать в «серебре воды» одну лишь печаль.
Где-то он писал: у человека могут быть одновременно как бы два слуха, два зрения, два потока существования – верхний и глубинный; они не совпадают друг с другом, поскольку верхний несёт обыденность, глубинный – истинность жизни.
Конечно, всё может быть... Но здесь тоже уравниловка получается. А на кой тогда глубинный поток, спрашивается? Глубинный предполагает Дух, а не только эстетическую, художественную одарённость. Если глубинный поток на самом деле есть, то верхний, хочется ему или не хочется, под него вынужден подстраиваться, уступать место. А у поэта – поживают себе эти потоки раздельно, и в ус не дуют.
Не уверен, но думаю, что Романов имел в виду Рубцова. А так ли всё просто? Разве эти потоки у Рубцова не были знакомы друг с другом? И, вообще, не рождаются ли на их конфликте стихи?
Короче говоря, никакой глубины в этих рассуждениях не вижу.

У С.М. Соловьёва в записках есть забавный момент: «Друг Пушкина, С.П. Шевырев, лишь охмелев, начинал говорить о любви, о согласии, о братстве и т.д. В молодости это у него выходило так хорошо, что однажды Пушкин, слушая пьяного оратора, закричал: «Ах, Шевырев! Зачем ты не всегда пьян!»
А ведь здесь прячется хорошая мысль. На дружеском застолье иногда говорится о человеке лучшее и, может быть, самое важное – то, что потом, в будни, заслоняется всевозможными мелочами (ведь человек далеко не всегда тот, «лучший», какого мы всегда хотим видеть).
Кроме того, горячительные напитки – это драгоценность, которую если уж расходовать, то на любовь и дружбу, а не на бездарное, безвдохновенное пьянство.

Народный художник РСФСР, мастер советской карикатуры Михаил Михайлович Черемных гостил у Льва Квитко, известного в своё время еврейского поэта, много писавшего для детей (его я знаю только по песенкам, напетым в 30-е годы Леонидом Утёсовым: «Бубенцы звенят, играют» и «Десять дочерей» ). Дачу Квитко построил почти своими руками. Вот фрагмент из воспоминаний Нины Александровны Черемных:
«У него были прелестные жена и дочь, но лучше всех был сам Квитко. Он лучился добротой и ласковостью. Он вполне походил на свои великолепные стихи. Жили мы на втором этаже. Осенью, после хозяев, собирались уезжать и мы. Перетащили вещи вниз. Я ещё за чем-то пошла наверх. Спустившись, застала Черемныха в страшном волнении: «Побудь тут. Я теперь пойду наверх» И мне показалось, что наверху ходит стадо слонов. Половицы стонали, скрежетали, стучали. Это было ужасно.
Вернувшись, Черемных сказал «Ты понимаешь, какие милые, вежливые люди Квитко. Они ни одним словом не обмолвились. Мы два года ходили по их головам. Ведь можно же было положить какие-нибудь дорожки. Или стараться ходить осторожнее. Что же было, когда мы ходили вдвоём!»
Из сказанного следует не только то, какие прекрасные люди Квитко, а ещё и какие странные гости: ведь и наверху же слышали, как скрипят половицами, и не думали о хозяевах! А тем не менее ходили как слоны…

Я с минуту смеялся, прочитав эту строчку, А потом понял, что смеюсь над собой. Когда я в последний раз пил нормальный чай? А ведь раньше я не признавал того, что пью сейчас, отмахивался. Пора вспомнить вкус настоящего чая!
Строчка строчкой, а стихотворение приведу полностью. Его написал Виктор Каган, хороший, глубокий поэт, живущий в Далласе. В его новой книге «Петли времени» верлибры занимают большее, чем мне хотелось бы, место: думаю, природе дарования этого автора ближе рифмованные стихи, нежели верлибры и «поэзия малых букв». Но вот художественное содержание, например, стихотворения «Температура» лучше всего, наверное, явить именно в такой одежде: прекрасно передаётся ворчливая интонация; и жара, жара! – на знаки препинания, на большие буквы нет сил…

в паспорте за шестьдесят
на уличном термометре за сорок
в душе немного за тридцать
женщины при таком стечении цифр все на подбор красивы
даже те что не очень
птицы с разинутыми до желудка клювами
прячутся в тени всего что способно отбрасывать тень

распластанная жарой собака дышит как паровоз
высунутый язык рвётся пламенем из раскалённой пасти
ветер новостей доносится через океан едким дымом
уличные столики кафе пусты
на них можно бы жарить яичницу с салом
но под тёплую водку она не пойдёт
да и сама водка тоже
чаю зелёного чаю
но в этом городе нет ни одной чайханы
а то что в презервативах из промокашки
какой это к чёрту чай
добираешься наконец до дома
берёшь кондиционер на ручку
завариваешь зелёный чай
настоящий зелёный чай
и потягивая его из пиалы
думаешь
как женщинам удаётся цвести в таком пекле

Это было в студенческие годы. Весь вечер мы просидели с ней в кафе на открытом воздухе, а потом я провожал её домой. Нужно было пройти длинный переулок в частном секторе. Тротуарчик полуразбитый, но шла она как-то уж слишком, слишком медленно, чему я не переставал удивляться. И тут вдруг к ней пришла интересная мысль:
– Какой у тебя размер обуви?
Я сказал.
– Нормально. Снимай.
Она сняла свои туфли на каблуках.
– Обувайся. Пошли.
Однако «пойти» не удалось. Я сделал, как калека, четыре-пять шагов (она же в моей обуви ушла далеко вперёд), и понял, что дальше стараться не стоит.
– Да как же вы в них ходите???
– А вот так и мучаемся...
Не могу спокойно смотреть на каблуки.

Редко, но бывает: поэт совсем небольшой, а вдруг попадёшь на какое-нибудь стихотворение – и залюбуешься (обычно – одно на всю книжку).
Когда-то Натан Злотников был довольно известным: кроме того что стихи писал – ещё и работал в журнале «Юность» (сначала заведовал отделом поэзии, потом зам главного редактора).
Познакомившись с изданной, кажется, ещё в советское время книжкой, я понял, что в его поэзии мне нечего делать. Но вот переписал же стихотворение! И сегодня вижу: очень даже нравится.
Читая «Рожественский романс» Бродского («Плывёт в тоске необъяснимой...»), я не могу отделаться от ощущения, что вся эта картина видится глазами пьяного человека. И здесь, у Злотникова, то же самое; да и как изобретательно, с каким юмором... И с грустью (по крайней мере, у меня – грусть): спиваются мужики в деревне...

В старом ладожском селе
Нынче все навеселе.

Видно, удалась путина
Иль дала приплод скотина.

Серый низкий небосклон
Мутен, словно самогон.

Навзничь валятся заборы,
Утеряв свои подпоры.

Деревянные дома
Медленно ползут с холма.

Но безлюден, но безлюден
Этот праздник среди буден:

То ль устали допьяна,
То ль заснули дотемна.

На воде – плашмя – причалы
Над волною одичалой...

И на всё село, как бог,
На ногах один щенок.

Сладкую слюну глотает,
Головой хмельной мотает.

Написал о Чацком – а Нина Горланова тут же откликнулась, помянув Чаадаева.
О-о, с Чаадаева, кажется, и пошло-поехало: ругают и ругают Россию все кому не лень… Я подумал: хороший случай привести кое-что из «Моих воспоминаний» Андрея Ивановича Дельвига, инженера путей сообщения (это двоюродный брат поэта Антона Дельвига, лицейского друга Пушкина). Изданы в начале прошлого века, большая редкость.
Согласно воспоминаниям Дельвига, Чаадаев был человеком приятной наружности. Полученное от родителей и родственников состояние быстро растратил, объясняя это тем, что ожидал скорой смерти. И стал делать большие долги, возвращения которых, кажется, никто так и не дождался. Одет всегда был безукоризненно. «Перчатки он покупал дюжинами. Когда, надев первую перчатку, он находил её не вполне элегантной для его рук, то бросал всю дюжину». По этому случаю Дельвиг привёл о Чаадаеве «анекдот»: «в бытность лейб-гусарским офицером он зашёл в Петербурге в магазин, чтобы купить какую-то безделицу. Продавец не обращал на него внимания, отвлечённый продажею довольно ценной вазы. Чаадаев, чтобы обратить на себя внимание, разбил эту вазу и немедля заплатил за неё».
Постоянно гонимый правительством, он «постоянно был его оппонентом и любил это высказывать. Совершенное незнание России, потребностей народа и привычка к оппозиции довели его до того, что с воцарением императора Александра II, когда начали ходить слухи об освобождении крестьян от крепостной зависимости, он мне неоднократно говорил, что намерен запереться дома, <…> с тем, чтобы заняться сочинением, в котором он докажет необходимость сохранения в России крепостного права.
Чаадаев был убеждён, что его знакомство с А.С. Пушкиным с того времени, когда последний был ещё в Лицее, имело сильное влияние на развитие гения Пушкина, и потому всегда порицал тех, кто писал о Пушкине, не посоветовавшись предварительно с ним и в особенности сильно за это нападал на П.И. Бартенева (впоследствии издателя «Русского Архива»)».

Вчера позвонила Лариса Миллер, вернувшаяся из Голландии (ездила по приглашению); между делом спросила моего мнения о позавчерашней передаче, где обсуждался Грибоедов (её уговорили в ней участвовать). Я сказал: молодцы ребята, но ничего сверх того, что я проходил ещё в школе, не было. И ещё сказал, что выглядела она достойно, да только вести себя там нужно иначе: горячо полемизировать, громко говорить, кричать, перебивать, – последнее, кстати, успешно демонстрировали участники по отношению к Ларисе Миллер, этого не умеющей. «Тут нужна особая культура беседы – телевизионная», – пошутил я; мы посмеялись.
…С тех же, школьных времён у меня осталось нелестное мнение о Чацком. Помню, и по сочинению получил трояк: «не так» о нём написал. Ну хорошо, он глубокий человек, умный… но не насколько, чтобы понимать: первым делом нужно осознать, кто тебя окружает, а не разглагольствовать перед теми, кто ничего не понимает, не готов тебя понимать – да и не хочет понимать (то же самое впечатление у меня осталось от главного героя айтматовской «Плахи», непомерно перехваленной).
Толстой говорил (со слов доктора Маковицкого): «У кого много ума, надо столько же ума, чтобы им пользоваться». А лучше всего сказано в дневниках Гаспарова: «Ум-то ум, а дураку достался».
Где-то и у Пушкина проскочило, что не такой уж умный этот Чацкий…